![Рефераты | Сочинения по литературе и русскому языку | Этический выбор литературного поколения 60-х Рефераты | Сочинения по литературе и русскому языку | Этический выбор литературного поколения 60-х](/images/0/referatnatemu201.jpg)
Этический выбор литературного поколения 60-х
Категория реферата: Сочинения по литературе и русскому языку
Теги реферата: экзамены, реферат на тему менеджмент
Добавил(а) на сайт: Янышев.
Предыдущая страница реферата | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 | Следующая страница реферата
Сергей Довлатов – Сын Петербурга, рано познавший дух своего
прародителя: «Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и
камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство
здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.
Ленинград обладает мучительным комплексом духовного центра. Сочетание
неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином»
(27, II, 87). Можно к этому добавить и то, что Ленинград часто делает своих
«детей» несчастливыми. В Таллинне, излишне миниатюрном, кондитерском, с
вертикальными готическими башнями, ты больше думаешь о себе; в Нью-Йорке, затерявшись в толпе, ты с трудом отыскиваешь себя. Сближает Нью-Йорк и
Таллинн то, что, находясь и в том и в другом, ты не перестаешь думать о
Петербурге.
Питерский воздух и невская вода отравлены в числе прочих токсинов
неким ядом, вызывающим непреодолимую жажду словотворчества. Давайте же
вернемся на полвека назад, в те необычные пятидесятые: джаз – музыка
молодых, «Шипр» – главный аромат времени. Ленинград, осень 1959 года. На
углу Садовой и Невского висит репродуктор, разносятся слова Хрущева:
«Нынешнее поколение молодых людей будет жить при коммунизме». Завершается
XXI внеочередной съезд КПСС. В Москве принимают новую программу партии.
Ощущая себя уже в предбаннике грядущего литературного коммунизма, быстро
нашли формулу для самоопределения: манифест начинался так: «Мы, дворники
старого искусства, мы, кочегары нового…»
Никто не понял, что именно собирались делать в этом пролетарском качестве, но из репродуктора хлынули несмолкаемые аплодисменты, потом бравурная музыка: «Не кочегары мы, не плотники…». Пропагандистская машина истерически звала к новым высотам /фильм «Высота»/ и славила романтику сварочных работ.
У поколения 60-х начинает умирать страх, внедренный еще в их отцов и
дедов, большинство уже утратило инстинкт самосохранения и наиболее яркая и
самобытная часть этого литературного поколения спустя четверть века
обнаружила себя в самом низу общества: в подвалах котельных и дворницких.
Дом состоит из подвала, жилых этажей и крыши. Целое поколение писателей –
не вдруг, конечно, и тем более не сознательно – выбирало нежилые уровни.
Только там, на задворках жизни, смогла зародиться и существовать
независимая русская культура последнего тридцатилетия. Все началось с
трещины в доме. Трещина между парадной моделью жизни и той жизнью, которая
формировалась по книгам и фильмам, и реальностью: повседневным бытом
коммуналок, очередей, нормальной обыденной униженностью каждого советского
человека. Трещину эту обнаружили наиболее чуткие из писателей еще в
середине 50-х годов (44,178). Ощутив, что русский язык стал звучать как-то
надтреснуто, ненатурально. Феномен двуязычия поразил официозную русскую
литературу, так называемый, советский тоталитарный язык. Следует отметить и
то, что тоталитарный язык в русском варианте господствовал гораздо дольше
всех иных разновидностей, был гораздо прочней сконструирован. Первым ввел в
обиход понятие тоталитарный язык французский философ и писатель
структуралист Жан-Пьер Фай. Советский лозунг: «Все на уборку урожая!»
наглядно может демонстрировать и сигнализировать о посягательстве на
самоценность личности. Слова: весь, все, единодушно, широкие массы – несут
позитивную оценку, особняком стоящее «отдельные товарищи» вносит негативную
коннотацию. «Отдельные», значит не с нами, а кто не с нами, тот, значит, против. Лингвистически этот язык – система знаков, за которыми нет
означаемого: что-то повысить, за что-то бороться, засыпать в закрома
Родины. Уже не один сатирик интересуется, где именно находятся эти самые
закрома. Распоряжений типа: сократить на двенадцать процентов количество
авторских материалов. Если число авторских материалов на радио должно быть
произвольным, то сократить нужно на 12% от несуществующего целого. Фразы, зачастую составленные грамматически правильно, напоминают сложный
арифметический пример с дробями и многочленами, его нужно долго решать, а в
итоге получается ноль: «Выше знамя социалистического соревнования за
дальнейшее повышение качества».
В том и задача советского языка: с помощью русской лексики и
грамматики создавать определенную грандиозную симуляцию чего-то. Существуют
клише, абсурдные шаблоны, иерархии аплодисментов: безатрибутные простые;
продолжительные, долго не смолкающие; переходящие в овацию; наконец, кульминация - в едином порыве все встают. Даже некрологи пишутся по одному
образцу предусмотренному еще в сатирической ситуации в «Золотом теленке», где обыгрывают этот формализм:
- Снимите шляпы, - сказал Остап, - обнажите головы. Сейчас состоится вынос тела.
Он не ошибся. Не успели еще замолкнуть раскаты и переливы
председательского голоса, как в портале исполкома показались два дюжих
сотрудника. Они несли Паниковского.
- Прах покойного - комментировал Остап - был вынесен на руках близкими и
друзьями. После непродолжительной гражданской панихиды…тело было предано
земле» (38,98).
Общество настолько сжилось с существованием двух языков внутри одного, что многие, переходя в зависимости от обстоятельств с официального на разговорный язык, даже не замечают момента перехода. Обнаружить, что живешь на двух языках /а значит, думаешь на двух/ и по двойному моральному принципу, - значило обнаружить трещину в родном доме, прослыть паникером, либералом, а ежели еще и настаиваешь на своем открытии, то и шизофреником.
Как явствует из повести Чехова о докторе Рагине, сумасшедшем по недоразумению, по ошибке, в России не зарекаются не только от сумы, тюрьмы и города Парижа, но так же и от сумасшествия по недоразумению. То, что на закате XIX столетия могло состоятся только в могучем воображении такого писателя как Чехов, в ХХ стало прискорбной действительностью. Правда, еще раньше, в начале XIX столетия, император Николай I объявил сумасшедшим сочинителя Чаадаева, но в то время так клеветать было немодно. Поэтому, можно сказать, Антон Павлович напророчил, и в советское время так же легко, не будучи «никем», «сделаться всем», как, не будучи сумасшедшим, угодить в сумасшедший дом.
Дети ХХ съезда попытались заговорить по-человечески, делая вид, что
«парадного» языка не существует. Их героем стал обыкновенный, простой
человек, который был обманут вместе с другими, но теперь прозрел.
Традиционная для нашей литературы тема «маленького человека» вновь
зазвучала в рассказах В.Белова, В.Шукшина, Ю.Алешковского, В.Войновича,
А.Зиновьева, Вен. Ерофеева, Ф.Искандера. Маленький человек сделался
литературным героем 60-х. Незаметность предпочтительней героики, человеческий язык естественней казенного. По сути, это была эпоха
повседневности, годы весьма благоприятные для маленького, незаметного
человека, повсюду торжествовало «человеческое слишком человеческое».
Незаметный герой при соответствующих обстоятельствах изъясняется на том
«сакральном» языке, оставляя «интимную» речь для приватного общения.
Официозная культура брежневского времени, «культура середины» была не
чем иным, как прямым выражением диктата посредственности, почти животной
нетерпимости ко всему непохожему. Слова Ю.Афанасьева об «агрессивно-
послушном большинстве» на Съезде народных депутатов, свидетельствуют, насколько глубоко пронзала нашу жизнь «культура маленького человека». Эта
культура могла родиться только на чердаках и подвалах, окраинах бытия.
Независимая культура возникала на неприятии «Града Земного», в каком бы
соблазнительном виде он не являлся. Нищими казались дворцы и закрытые
распределители, ничтожно малыми – госпремии и миллионные тиражи перед лицом
«Града Небесного». До последнего времени мы были убеждены, что живем, если
не в процветающем, то в потенциально богатом обществе, на земле изобилия и
благополучия. Речь идет не столько о показном изобилии пырьевских
«Кубанских казаков», где ломятся столы от бутафорских фруктов и овощей; мы
научились наделять высоким духовным содержанием вещи, мир вещей:
послевоенных керосинок и керогазов, чиненой хромой мебели, трофейных
велосипедов с облезлой краской, коммуналок, населенных современными
Акакиями Акакиевичами.
Хотя маленький человек не русское изобретение /его истоки
обнаруживаются еще у греков и римлян/, но наша литература достаточно
потрудилась в его славу, и только у нас этот герой стал столь
распространенным, а, главное, столь почитаемым. В России изгнанный и
униженный герой всегда в моде. Начиная со сказок и мифов, чем больше герой
прошел испытаний и унижений, тем выше его пьедестал. Сказка поднимает
униженного на самый верх, как Библия, а жизнь растаптывает его. Неисчислим
поток жертв этой жизни, героев, предназначенных к уничтожению, жертвоприношению: Гадкий утенок, Крошка Доррит, Иван-третий сын…Но
всемилостивая сказочная судьба откликается на переживания средних людей /не-
жильцов и не-героев этого мира/ и милосердно вписывает их «в бархатную
книгу жизни». Любит наш русский читатель «маленького человека». Достоевский
сетовал: «Напишите им самое поэтическое произведение; они его отложат и
возьмут то, где описано, что кого-нибудь секут» (28,901). Вот он и создал
Макара Девушкина, Мармеладова, Снегирева, всех этих униженных, оскорбленных, пьяненьких, которых беспрестанно секут и некому их пожалеть.
И вложил в них всю свою душу, душу истинно русского человека, человека
одинокого и страдающего, тихонько плачущего в пустыне этого мира. А все
дело в том, что русская литература, следуя романтической традиции, придумала «маленькому человеку» несбывшееся великое будущее. Оттого он и
плачет. В своей статье «Русские цветы зла» Виктор Ерофеев пишет о ХХ веке –
веке зла. Вся русская литература – это философия надежды, вера в
возможность перемен, вера в сказочный конец, надежда на то, что у каждой
Наташи Ростовой будет свой принц и свой бал. Русская классическая
литература учит тому, как оставаться человеком в невыносимых условиях.
«Мы жертвовали глубокой антропологией во имя философии надежды»
(33,24). Эти жертвы дали нам «маленьких людей»: русских юродивых, безумцев, пьяниц и маргиналов. Еще Белинский писал, что горе «маленького человека»
еще больше оттого, что он готовился быть великим.
Это не удивительно: у огромного количества людей не только юные, но и
зрелые годы проходят в ожидании перелома. Почти неважно, какого именно, лишь бы это резко изменило жизнь – будь то повышение по службе или
увольнение, выигрыш в лотерею, далекий отъезд, простое детское чудо с
бородатым волшебником, прорыв потаенного таланта, наконец, смерть – она
ведь еще круче меняет жизнь. Этот выжидательный комплекс – главнейшая черта
«маленького человека». Наша классика чутко уловила этот общий нерв:
заурядную драму нереализованной жизни, использовав, передала в наследство
веку двадцатому. Культура и традиции ХХ века увидели, что переданный
великой русской литературой человек настолько мал, что дальнейшему
уменьшению не подлежит. Своего рода – это неделимость элементарных частиц.
Для нас предстоит выяснить, так где же этот «маленький человек»: умер, перешел в жизнь реальную или же трансформировался? И героя Ерофеева,
Довлатова, Петрушевской уже не следует называть «маленьким человеком»?
Разумеется, в жизни «маленький человек» существовал и неизменно будет
существовать, причем в подавляющем большинстве. А в литературе?
Многие считают, что советский период русской литературы не знал такого героя. Да и знал ли он героя вообще. Типичный герой литературы 1920-х годов, за немногими исключениями, представляет собой дефектный, фрагментарный характер, который не способен определиться как личность или как социальное существо. В своих крайних проявлениях он совершенно деперсонализирован, ничем не лучше вещи /если вообще отличим от нее/.
Подобный классическому «маленькому человеку» персонаж возникает у
Зощенко, это – «скромный герой, наш знакомый и, прямо скажем, родственник», т.е. такой же, как мы, даже чуточку лучше нас, но значительно мельче
станционного смотрителя и титулярного советника. Но он все-таки борется за
место под солнцем, правда, делает это как африканская ящерица, но все же:
«В Африке есть какие-то животные, вроде ящериц, которые при нападении более
крупного существа выбрасывают часть своих внутренностей и убегают, с тем
чтобы в безопасном месте свалиться и лежать, покуда не нарастут новые
органы» (36,224). Главное для такого героя – выжить любыми способами и
дожить до светлых перемен.
Потом были разные герои: и святой нового канона Корчагин, и
байронический скиталец Мелехов, и новобиблейские персонажи Бабеля, и
мифологические гиганты Платонова, но не было среди них настоящего
«маленького человека». Даже герои Шукшина, Войновича, Искандера, Ерофеева
являются значимее классических, это герои с претензией на величие. Поэтому
называя их «маленькими», мы лукавим. Один известный критик писал, что в
российском ХХ веке даже собака /Верный Руслан/ социально и идеологически
выше, значительнее и сознательнее Каштанки, не говоря уж о Муму.
«Русские цветы зла» Виктора Ерофеева ставят в упрек дегуманизацию нашего общества. Нет, булгаковское убеждение, что человек не изменился да и не изменится, вовсе не оправдывают героя. «Человек хорош, обстоятельства плохи,» – объясняет Базаров. Слава богу, что наша литература еще находит в себе силы, чтобы оправдать человека. Герой как бы приспосабливается к жизни, хочет быть маленьким-маленьким, чуточку поганеньким, без имени, без звания, и произносить слова: «Я - человек маленький», с расчетом на противоположное впечатление. Малых же людей он терпеть не может и ненавидит всю эту «пиджачную цивилизацию» средних, сереньких людей: «Мне ненавистен простой человек, т.е. ненавистен постоянно и глубоко, противен в занятости и в досуге, в радости и в слезах, в привязанности и в злости, все его вкусы, и манеры, и вся его простота, наконец,» – дневниковая запись 1966 года Венедикта Ерофеева. Ему вторит другой писатель: «Должен сказать, что больше всего на свете я не терплю обыкновенных людей, каких девяносто процентов на земле» (52,119).
Можно подобрать сотни таких откровений из литературы 60 - 80-х годов. Мысль о том, что лучше алкоголик, дегенерат, преступник, чем антидуховный, тупой звериной тупостью, средний человек. Простота – в данном случае – хуже воровства. Поэтому в цене преступники, алкоголики, сумасшедшие.
У Юза Алешковского все эти пороки зачастую сосредотачиваются в одной
личности. Герой – и преступник, и пьяница, и сумасшедший. Фан Фаныч из
романа «Кенгуру» знаменит тем, что изнасиловал в московском зоопарке
кенгуру Джемму. Он – мошенник, человек со множеством имен и лиц. В
«Синеньком скромном платочке» главный герой – шизофреник Леонид Ильич
Байкин, «проживает чужую жизнь» и пишет письмо Прежневу Юрию Андроповичу, чтобы тот вернул ему имя и цельность. Раздвоение личности выражено
буквально: левая нога пишущего похоронена в могиле Неизвестного солдата, а
имя он присвоил от покойного друга. Герой «Маскировки» алкоголик и дурак, помещенный в сумасшедший дом, вправду сходит с ума. Трагедия «Вальпургиева
ночь, или шаги командора» Венечки Ерофеева избирает местом действия тоже
психбольницу. Герои этой трагедии самые натуральные больные, с лишаями и
коростой, поедающие шашки и домино, буйные - «хулиганящие дисциплину» и
тихие – «себе на уме». Они не любят принимать процедуры, зато очень любят
поговорить. Разговоры ведут интересные, но тоже с претензией на
ненормальность и на глубокое «знание мира». Их девиз, девиз «маленького
человека»: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?», но после таких слезных
слов они запросто могут «врезать по морде». Несоответствие ума и
неразумения очень велико. На память сразу приходит одна легенда из жизни
великого Леонардо да Винчи. Однажды художник бродил по рыночной площади в
поисках человека, с лица которого он мог бы написать Иуду для «Тайной
Вечери». Наконец он отыскал немолодого мужчину с очень интересным лицом, привел его в свою мастерскую и начал готовить кисти для работы. Когда
Леонардо обернулся, то увидел, что человек плачет. На вопрос, почему он
плачет, тот ответил, что пару дней назад Леонардо писал с него Иисуса. Эта
история – самый характерный пример несоответствия человека себе самому, проживание в душе и доброго и злого начала, извечный дуализм. «Маленького
человека» породило несовпадение масштабов личности и событий: отсюда
интеллектуальные сумасшедшие, философствующие пьяницы. Муравьи тащат свои
стройматериалы, не зная о войнах, тараканы переживают Хиросиму. В разнице
масштабов – физическое спасение, да и душевное тоже. «Маленькому человеку»
легче выжить, уцелеть, выкинуть часть внутренностей, прикинуться
ненормальным, даже быть ненормальным в условиях абсурдного мира. Человек
уязвим более всего тогда, когда он один. И лучшее, что можно для него
сделать – оставить одного, ибо, чем более он один, тем более он человек.
Близится конец века. Однажды Андрей Белый скаламбурил: «Человек есть чело
века». Тогда конец века – это образ людей, его завершающих, олицетворяющих
этот конец. Каким же должен быть этот человек, чтобы этот век не оказался
последним: добрым и маленьким, ждущим свою сказочную надежду, летящим, как
на картинах Шагала, высоко-высоко над землей, и кажущимся большим на фоне
крошечных домов и игрушечных деревьев.
§ 2. Знаки недоговоренности и умолчания в не – дидактической прозе Сергея Довлатова
Наша литература долгое время стояла на позиции строгой дидактики.
Первостепенной целью литературы являлось научать как «в стране Советской
жить». Россия всегда считалась литературной страной, она давно взяла бразды
правления человеком в свои руки и к 60-м годам так приспособилась, что
управляла массой, используя незатейливые универсальные средства. Отстранив
древнейшие формы воздействия на человека /религию и философию/ на второй
план, она взвалила на себя непосильное бремя нравственного воспитания
народа. Литератор стал посредником между различными социальными группами, в
первую очередь между совокупностью социальных групп, то есть народом и
властью. Теперь это и философ, и реформатор, и правозвестник «новой веры».
О чем бы ни рассказывало бы произведение – главная его цель была
дидактической. Как и в любом явлении, здесь можно отыскать свои
положительные стороны. Литература перестала быть элитарной, то есть
литературой для избранных. Шаблон был одним и тем же и для фрезеровщика, и
для профессора. Литература как будто поставила на свою обложку штамп «для
среднего советского возраста». Управление массами считалось почетным
званием. Особенно ценились чиновники социалистического искусства, умеющие
ладно и красиво живописать стахановский подвиг, наивно считая, чем красивее
напишут, тем лучше будут работать люди. Довлатов уместно сравнил эту
ситуацию с первобытной ритуальной традицией в культовой живописи наших
предков: «Рисуешь на скале бизона – получаешь вечером жаркое» (27,122).
Такая оптимизация действительности дошла до того, что кто-то предложил
создать единый текст советской прозы, этакую программу обучения старых и
младых. К счастью, эта идея зависла в воздухе. В 70 – 80-е годы в
противовес таким желаниям возникла арлекиада как средство против
обывательского застоя и натужной героизации. Можно заметить, что веселье
почти всегда царит над руинами, как пир во время чумы. О Франсуа Рабле
когда-то восторженно писали, что особым признаком его гениального
творчества была принципиальная неофициальность: то есть отсутствие
догматизма и авторитарности. Но все эти перечисленные достоинства
перечеркивались последующей грустной фразой: «Отсюда – особое одиночество
Рабле в последующих веках» (10,4).
Одиночество в веках, пожалуй, страшное наказание. Жители нашего века
подобны неблагодарностью своим предшественникам. Многие до сих пор не
смогли оценить доступную, легкую, изящную прозу Довлатова. То ли по
неведению, то ли по застаревшим рефлексам быть обучаемыми, то ли из-за
невозможности отвлечься от мифов и лжи парадника Третьего Рима. Когда-то
Фридрих Ницше писал о несчастье ясных писателей в том, что их считают
простыми и плоскими. Читатели не желают возиться с мыслью, выданной им «без
боя», они предпочитают трудиться над головоломками неясных и наслаждаться
радостью собственного усердия. «Сложный» автор очень эгоистичен, так как
заставляет нас бесконечно думать о нем, следить за этапами его мысли, за
тайнами и загадками его произведений. Рано или поздно процесс чтения
превращается в интеллектуальную битву двух сознаний, причем ясно, чьей
победой она закончится. Читатель будет еще долго капитулировать перед
текстом, возвращаясь и возвращаясь к нему. Довлатов более милосердно, нежели мудро, подошел к своему творчеству. Привычный делать щедрые подарки, он отдает себя ненавязчиво и нежно. Он похож на виртуозного пианиста, который своим исполнением сумел нас заставит забыть автора. Сумел
рассказать чужие истории, как свои. И мы упиваемся игрой и лицедейством, забыв о себе, о времени, о нем, а только думая о жизни, как бытовании его, времени, нас и необъятного мира.
«Художник и его свита должны идти в ногу,» - сказал мудрый. Творящий
элитарно ставит своей целью вызывать на битву избранных и лучших. В
неравном соперничестве побеждать их в веках и чувствовать себя Гением. Лев
Лосев писал о том, что Довлатов был всегда слишком профессионален, чтобы
гениальничать. Профессионализм делать жизнь простой и доступной превосходит
усложнившую мир гениальность во много раз. Известно, что Довлатов писал с
черновиком не только письма, но даже записки в два слова. Написать ясно и
просто гораздо сложнее, чем запутанно и туманно. Он, большой и широкий
телом своим, подтверждал древнее учение о калокагатии – гармоничном
сочетании физических и духовных качеств человека. Kalos - «красивый», agatho – «добрый» /в большей степени добрый, нежели большой и красивый/.
Как воплощение любви русских ко всему «в широком размере, все что ни есть:
и горы, и леса, и степи, и лица, и губы, и ноги» (25,84) разве мог Довлатов
вызвать кого бы то ни было на интеллектуальную дуэль? Он мог лишь вторить
за Чеховым, Лесковым, Зощенко то, что фраза у него короткая, доступная
бедным. Довлатов, как по древней легенде, послал глупцам земным блага для
того, «чтобы мудрецам было ведомо, что земные блага обретаются не умом и
знаниями, а чем-то другим» (Насреддин).
Довлатов просто необходим тем, кому не нужны нравоучения и догмы, не
нужна «планетарная коммуна», в которой мужчины, женщины, старики, представители различных этнических групп, закрыв глаза и соединив руки, сосредоточенно слушают ритм биения «коллективного сердца» и голос Великой
Державы. В его произведениях герои не вопят, не бубнят, они глаголят, как
дивные младенцы, истину. Они умеют вовремя остановиться и уйти на цыпочках
следами многоточий.
Рекомендуем скачать другие рефераты по теме: реферат на экологическую тему, реферат по химии, риск реферат.
Предыдущая страница реферата | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 | Следующая страница реферата